Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑

Claude McKay

Now the dead past seems vividly alive,
And in this shining moment I can trace,
Down through the vista of the vanished years,
Your faun-like form, your fond elusive face.

And suddenly come secret spring’s released,
And unawares a riddle is revealed,
And I can read like large, black-lettered print,
What seemed before a thing forever sealed.

I know the magic word, the graceful thought,
The song that fills me in my lucid hours,
The spirit’s wine that thrills my body through,
And makes me music-drunk, are yours, all yours.

I cannot praise, for you have passed from praise,
I have no tinted thoughts to paint you true;
But I can feel and I can write the word;
The best of me is but the least of you.

@темы: m, english-american, 20


Дидерик Йоханнес Опперман

Пурпурный мрак перед приходом дня
за окнами свивается в удава,
как склянку в кулаке, зажав меня;
он - клетка мне и вечная оправа.
Я слышу пульс его - прибой времен;
диктует мне закон беспрекословный
себя за хвост кусающий дракон,
боа-констриктор, гад холоднокровный.
Я мню себя свободным иногда,
завидя утром мотылька и птицу, -
у речки валят лес, и поезда
спешат за горизонт и за границу;
но ночью вижу: космос - взаперти
в тугих извивах Млечного Пути.

(Из цикла сонетов "Брандан")

Пер. Е. Витковский

@темы: о (rus), sonnet, afrikaans, 20


Claude McKay

There was a time when in late afternoon
The four-o’clocks would fold up at day’s close
Pink-white in prayer, and ’neath the floating moon
I lay with them in calm and sweet repose.

And in the open spaces I could sleep,
Half-naked to the shining worlds above;
Peace came with sleep and sleep was long and deep,
Gained without effort, sweet like early love.

But now no balm—nor drug nor weed nor wine—
Can bring true rest to cool my body’s fever,
Nor sweeten in my mouth the acid brine,
That salts my choicest drink and will forever.


@темы: m, english-american, 20


Дидерик Йоханнес Опперман
Горящая книга

Вот - ночь на Троицу, и я пишу,
гляжу в огонь и постигаю ныне,
что только зло стихами приношу,
что место им - в пылающем камине,
и я швыряю - и уже зола
трепещет... Но из огненного зева,
воздев изжелта-синие крыла,
выходит некий ангел, полный гнева:
- Ты истину похоронил в огне,
и потому опять пиши, покуда
не распознаешь в собственной стране,
в глуши и в дебрях, проявленья чуда.
- Но чем докажешь ты, гонец ночной,
что прислан Богом, а не Сатаной?..

(Из цикла сонетов "Брандан")

Пер. Е. Витковский

@темы: 20, afrikaans, sonnet, о (rus)


Rupert Brooke

Love is a breach in the walls, a broken gate,
Where that comes in that shall not go again;
Love sells the proud heart’s citadel to Fate.
They have known shame, who love unloved. Even then,
When two mouths, thirsty each for each, find slaking,
And agony’s forgot, and hushed the crying
Of credulous hearts, in heaven—such are but taking
Their own poor dreams within their arms, and lying
Each in his lonely night, each with a ghost.
Some share that night. But they know love grows colder,
Grows false and dull, that was sweet lies at most.
Astonishment is no more in hand or shoulder,
But darkens, and dies out from kiss to kiss.
All this is love; and all love is but this.


@темы: 20, b, english-british


Дидерик Йоханнес Опперман

Сколько можешь ты, сколько я могу
оставаться в заколдованном кругу,

где лишь я и ты, где лишь ты и я?
Все летит вокруг, бешено снуя

и себя опережая, - но ужель
превращается вращенье в самоцель?

Только я и ты... Только... И тотчас
непостижный страх настигает нас...

О, куда же ты? О, куда же ты?
В этой заверти все больше быстроты,

мы вращаемся, и кружимся, и мчим, -
от тебя я становлюсь неотличим.

О, хотя передохнуть бы на бегу
в этом заколдованном кругу;

время движется, ползет едва-едва -
монотонные, глухие жернова,

а круженье опьяняет, словно хмель, -
есть ли в нем надежда, есть ли цель?

Сберегу ль себя, тебя ли сберегу,
пребывая в заколдованном кругу, -

только бы сберечь... Только... Но тотчас
непостижный страх настигает нас...

О, куда же ты? О, куда же ты?
В этой заверти все больше быстроты,

и вращенье нас в никуда влачит...
Только время мчит, только время мчит.

Пер. Е. Витковский

@темы: 20, afrikaans, о (rus)


Elizabeth Bishop
Songs For A Colored Singer

A washing hangs upon the line,
but it's not mine.
None of the things that I can see
belong to me.
The neighbors got a radio with an aerial;
we got a little portable.
They got a lot of closet space;
we got a suitcase.

читать дальше

What's that shining in the leaves,
the shadowy leaves,
like tears when somebody grieves,
shining, shining in the leaves?

Is it dew or is it tears,
dew or tears,
hanging there for years and years
like a heavy dew of tears?

Then that dew begins to fall,
roll down and fall,
Maybe it's not tears at all.
See it, see it roll and fall.

Hear it falling on the ground,
hear, all around.
That is not a tearful sound,
beating, beating on the ground.

See it lying there like seeds,
like black seeds.
see it taking root like weeds,
faster, faster than the weeds,

all the shining seeds take root,
conspiring root,
and what curious flower or fruit
will grow from that conspiring root?

fruit or flower? It is a face.
Yes, a face.
In that dark and dreary place
each seed grows into a face.

Like an army in a dream
the faces seem,
darker, darker, like a dream.
They're too real to be a dream.

@темы: english-american, b, 20


Дидерик Йоханнес Опперман
Ночной дозор старика

Там выдра, юрко выскользнув из норки,
обнюхивает травы на пригорке,
в ночи рыдает, словно домовой,
и в изгороди рыскает живой;
но в дряхлом доме - тишь; впотьмах неярко
еще пылает фитилек огарка
над мертвецом; так лишь луне дано
над парусником, что пошел на дно,
искриться, - над волнами, что со злостью
швыряются адамовою костью.

Во мрак последним жестом старика
к отдушнику протянута рука,
по стенам виснут грузно и понуро
козлиные рога, удавья шкура;
и пожелтевших рам суровый ряд,
из коих предки пристально глядят;
их взоры строги и проникновенны,
их крови жар в мои стучится вены,
но, так и не вместясь в рассудок мой,
он рвется в бой с бушующею тьмой.

От старика они уходят в ночь,
как семена от оболочки прочь:
тот, кто начало положил поселку,
кто стены клал, тоскуя втихомолку,
и мастерком постукивал, - и тот,
кто в шахте рылся, как заправский крот;
еще - судья, снискавший злую славу,
суливший ночью сам себе расправу;
все - разные, но, сохраняя связь,
они молчат, к истоку возвратясь.

читать дальше

@темы: о (rus), afrikaans, 20


Allen Grossman
The Caedmon Room

Upstairs, one floor below the Opera House
(top floor of the building), is the Caedmon
room––a library of sorts. The Caedmon room
was empty of readers most of the time.
When the last reader left and closed the door,
I locked it and moved in for life. Right now,
I am writing this in the Caedmon room.
Caedmon was an illiterate, seventh-century
British peasant to whom one night a lady
appeared in a dream. She said to him, speaking
in her own language, "Caedmon! Sing me something!"
And he did just that. What he sang, in his
own language, was consequential––because
he did not learn the art of poetry
from men, but from God. For that reason,
he could not compose a trivial poem,
but what is right and fitting for a lady
who wants a song. These are the words he sang:
"Now praise the empty sky where no words are."
This was Caedmon's song. Caedmon's voice is sweet.
In the Caedmon room shelves groan under the
weight of his eloquent blank pages, Histories
of a sweet world in which we are not found.
Caedmon turned each page, page after page
until the last page––on which is written:
"To the one who conquers, I give the morning star."

@темы: english-american, history, 20, g, english-british, poetry, links


Дидерик Йоханнес Опперман
Глаза устремив с постели во тьму,
она лежит, прерывисто дышит,
размышляя, как больно будет ему,
когда он наконец об этом услышит.

Услышав, он думает: "Узнаю
Юпитера, бога в лебяжьем теле -
в мужчине каждом: он так же свою
тропу, ненадолго забыв о цели,

покидая, слетает к Леде, к земле;
наутро, заслыша слова о ребенке,
ускользает, и только в усталом крыле
дрожат сухожильные перепонки".

"Священна ли жизнь?" Мгновенье - и вот
ее рука поднимается кротко,
но в подмышечной впадине он узнает
худое лицо с короткой бородкой...

И слышится: "Боже, ни мина, ни риф
пусть не встретятся на пути субмарины,
и пусть ее бессмысленный взрыв
не исторгнет из лона морской пучины..."

Он тупо встает, воротник плаща
поднимает, видит аквариум, рыбку,
уходит, под нос угрюмо ропща
на непростительную ошибку -

так глупо влипнуть! - глядит на листки,
уже за столом, на карты, на фото.
"Священна ли жизнь?" - слова нелегки.
"О будущем думать обязан кто-то".

(Из цикла "Журнал Йорика")

Пер. Е. Витковский

@темы: 20, afrikaans, о (rus)


W. B. Yeats
The Stolen Child

Where dips the rocky highland
Of Sleuth Wood in the lake,
There lies a leafy island
Where flapping herons wake
The drowsy water rats;
There we’ve hid our faery vats,
Full of berrys
And of reddest stolen cherries.
Come away, O human child!
To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping than you can understand.

Where the wave of moonlight glosses
The dim gray sands with light,
Far off by furthest Rosses
We foot it all the night,
Weaving olden dances
Mingling hands and mingling glances
Till the moon has taken flight;
To and fro we leap
And chase the frothy bubbles,
While the world is full of troubles
And anxious in its sleep.
Come away, O human child!
To the waters and the wild
With a faery, hand in hand,
For the world’s more full of weeping than you can understand.

читать дальше

@темы: yeats, w. b., y, english-british, e'ireann, celtic themes, 20


Иосиф Бродский

«Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигримов.»
В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,
Мимо храмов и баров,
Мимо шикарных кладбищ,
Мимо больших базаров,
Мира и го́ря мимо,
Мимо Мекки и Рима,
Синим солнцем палимы,
Идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
Го́лодны, полуодеты,
Глаза́ их полны́ заката,
Сердца́ их полны́ рассвета.
За ними поют пусты́ни,
Вспыхивают зарницы,
Звёзды встают над ними,
И хрипло кричат им птицы,
Что мир останется прежним,
Да, останется прежним,
Ослепительно снежным
И сомнительно нежным,
Мир останется лживым,
Мир останется вечным,
Может быть, постижимым,
Но всё-таки безконечным.
И, значит, не будет толка
От веры в себя да в Бога.
И, значит, остались только
Иллюзия и дорога.
И быть над землёй закатам,
И быть над землёй рассветам…
Удобрить её солдатам.
Одобрить её поэтам.


@темы: russian, brodsy, joseph, 20, б


Maxwell Bodenheim
Thoughts While Walking

A steel hush freezes the trees.
It is my mind stretched to stiff lace,
And draped on high wide thoughts.

My soul is a large sallow park
And people walk on it, as they do on the park before me.
They numb my levelness with dumb feet,
Yet I cannot even hate them.

@темы: b, english-american, 20


Максимилиан Волошин
Я глазами в глаза вникал,
Но встречал не иные взгляды,
А двоящиеся анфилады
Повторяющихся зеркал.
Я стремился чертой и словом
Закрепить преходящий миг.
Но мгновенно плененный лик
Угасает, чтоб вспыхнуть новым.
Я боялся, узнав - забыть...
Но в стремлении нет забвенья.
Чтобы вечно сгорать и быть -
Надо рвать без печали звенья.
Я пленен в переливных снах,
В завивающихся круженьях,
Раздробившийся в отраженьях,
Потерявшийся в зеркалах.

@темы: в, russian, 20


Ezra Pound
After Ch’u Yuan

I will get me to the wood
Where the gods walk garlanded in wisteria,
By the silver-blue flood move others with ivory cars.
There come forth many maidens
to gather grapes for the leopards, my friend.
For there are leopards drawing the cars.

I will walk in the glade,
I will come out of the new thicket
and accost the procession of maidens.

@темы: p, english-american, 20


Н. В. Крандиевская- Толстая
Фаусту прикидывался пуделем,
Женщиной к пустыннику входил,
Простирал над сумасшедшим Врубилем
Острый угол демоновых крыл.
Мне ж грозишь иными поворотами,
Душу испытуешь красотой,
Сторожишь в углах перед киотами
В завитке иконы золотой.
Закипаешь всеми злыми ядами
В музыке, в преданиях, в стихах.
Уязвляешь голосами, взглядами,
Лунным шаром бродишь в облаках.
А, когда наскучит сердцу пениться,
Косу расплету ночной порой, —
Ты глядишь из зеркала смиренницей —
Мною, нечестивое, самой.

@темы: т, к (rus), russian, 20


Sylvia Plath
The Disquieting Muses

Mother, mother, what illbred aunt
Or what disfigured and unsightly
Cousin did you so unwisely keep
Unasked to my christening, that she
Sent these ladies in her stead
With heads like darning-eggs to nod
And nod and nod at foot and head
And at the left side of my crib?

Mother, who made to order stories
Of Mixie Blackshort the heroic bear,
Mother, whose witches always, always
Got baked into gingerbread, I wonder
Whether you saw them, whether you said
Words to rid me of those three ladies
Nodding by night around my bed,
Mouthless, eyeless, with stitched bald head.

In the hurricane, when father’s twelve
Study windows bellied in
Like bubbles about to break, you fed
My brother and me cookies and Ovaltine
And helped the two of us to choir:
“Thor is angry: boom boom boom!
Thor is angry: we don’t care!”
But those ladies broke the panes.

When on tiptoe the schoolgirls danced,
Blinking flashlights like fireflies
And singing the glowworm song, I could
Not lift a foot in the twinkle-dress
But, heavy-footed, stood aside
In the shadow cast by my dismal-headed
Godmothers, and you cried and cried:
And the shadow stretched, the lights went out.

Mother, you sent me to piano lessons
And praised my arabesques and trills
Although each teacher found my touch
Oddly wooden in spite of scales
And the hours of practicing, my ear
Tone-deaf and yes, unteachable.
I learned, I learned, I learned elsewhere,
From muses unhired by you, dear mother,

читать дальше

@темы: plath, sylvia, p, english-american, 20


San Francesco di Assisi
Il Cantico delle Creature

читать дальше

Св. Франциск Ассизский
Песнь брату Солнцу, или Хвалы творений

Всевышний, Всемогущий благой Владыка
Тебе – хвалы, и слава, и честь, и всякое благодаренье.
Тебе одному, о Всевышний, они подобают,
и ни один человек именовать Тебя не достоин.

Прославлен будь, мой Господи, со всем Твоим твореньем,
особенно с господином братом Солнцем,
который являет день и которым Ты нас озаряешь.
И сам он красив и, лучась великим сияньем,
собой знаменует Тебя, о Всевышний.

Прославлен будь, мой Господи, за сестру Луну и за звезды,
которые в небесах сотворил Ты: ясны, драгоценны они и прекрасны.

Прославлен будь, мой Господи, за брата Ветра,
за воздух, и тучи, и вéдрие, и любую погоду,
через которую пищу даешь Ты Твоим созданьям.

читать дальше

© Перевод со староитальянского Петра Сахарова

@темы: 13, f, italian, links, ф


Dino Frescobaldi
Un’alta stella di nova bellezza,
che del sol ci to’ l’ombra la sua luce,
nel ciel d’Amor di tanta virtù luce,
che m’innamora de la sua chiarezza.
E poi si trova di tanta ferezza,
vedendo come nel cor mi traluce,
c’ha preso, con que’ raggi ch’ella ’nduce,
nel fermamento la maggior altezza.
E come donna questa nova stella
10sembianti fa che ’l mi’ viver le spiace
e per disdegno cotanto è salita.
Amor, che ne la mente mi favella,
del lume di costei saette face
e segno fa de la mia poca vita.

Дино Фрескобальди
Высокий свет невиданно прекрасной
Звезды, затмившей солнце и светила,
Что небеса Амора осветила,
Пленил меня своей красою ясной.

И, надо мною будучи всевластной,
И, возгордясь, что сердце мне прельстила,
На высшей тверди место захватила,
Луча свой блеск оттуда безучастный.

И как звезда, что вознеслась далече -
Так донна: жизнь моя сгубить желая,
Она блестит в надменном возвышеньи.

Амором, что мои внушает речи,
Иссечена из света донны злая
Стрела - он жизнь мою избрал мишенью.

пер. Шломо Крол (sentjao)

@темы: 13, f, italian, links, middle centuries, sonnet, ф


Sylvia Plath
The Ghost’s Leavetaking

Enter the chilly no-man’s land of about
Five o’clock in the morning, the no-color void
Where the waking head rubbishes out the draggled lot
Of sulfurous dreamscapes and obscure lunar conundrums
Which seemed, when dreamed, to mean so profoundly much,

Gets ready to face the ready-made creation
Of chairs and bureaus and sleep-twisted sheets.
This is the kingdom of the fading apparition,
The oracular ghost who dwindles on pin-legs
To a knot of laundry, with a classic bunch of sheets

Upraised, as a hand, emblematic of farewell.
At this joint between two worlds and two entirely
Incompatible modes of time, the raw material
Of our meat-and-potato thoughts assumes the nimbus
Of ambrosial revelation. And so departs.

Chair and bureau are the hieroglyphs
Of some godly utterance wakened heads ignore:
So these posed sheets, before they thin to nothing,
Speak in sign language of a lost otherworld,
A world we lose by merely waking up.

Trailing its telltale tatters only at the outermost
Fringe of mundane vision, this ghost goes
Hand aloft, goodbye, goodbye, not down
Into the rocky gizzard of the earth,
But toward a region where our thick atmosphere

Diminishes, and God knows what is there.
A point of exclamation marks that sky
In ringing orange like a stellar carrot.
Its round period, displaced and green,
Suspends beside it the first point, the starting

Point of Eden, next the new moon’s curve.
Go, ghost of our mother and father, ghost of us,
And ghost of our dreams’ children, in those sheets
Which signify our origin and end,
To the cloud-cuckoo land of color wheels

And pristine alphabets and cows that moo
And moo as they jump over moons as new
As that crisp cusp toward which you voyage now.
Hail and farewell. Hello, goodbye. O keeper
Of the profane grail, the dreaming skull.

(from "The Colossus and Other Poems", 1960)

@темы: 20, english-american, p, plath, sylvia

Pure Poetry