Robert Browning (1812-1889) The year's at the spring And day's at the morn; Morning's at seven; The hillside's dew-pearled; The lark's on the wing; The snail's on the thorn: God's in His heaven— All's right with the world! (from "Pippa Passes")
Уильям Джей Смит Дракон Эрнест Второй Дракона звали Эрнест Второй, Он жил за синей горой, Любил он, как ни странно, Играть на фортепьяно После завтрака Часик-другой. А по соседству, известно мне точно, Король проживал с непоседою дочкой. Принцесса частенько гуляла одна По старой дороге, что к замку вела, Который далеко был виден окрест, Где проживал этот самый Эрнест.
И вот, как обычно, принцесса гуляет, И что же внезапно она замечает? Как будто бы музыка где-то звучит. «Ах, бедное сердце меня покидает, За музыкой чудной оно улетает!» – И принцесса за сердцем спешит. Вы, думаю, к мысли моей добрались – Драконы давно уже переведись, А это остался не расколдован И жизнью такою был разочарован, Он мне признавался не раз. А тут вот принцесса явилась как раз.
Дракон ей сказал: «О моя дорогая, Не бойтесь меня, это я здесь играю, Но я не дракон, а наследственный принц, Я как-то случайно не расколдован, Я жизнью такою разочарован, Я вовремя, кажется, вас повстречал. Чтоб злобные чары навек уничтожить, На юной принцессе жениться я должен». Он прямо ей так и сказал. Принцесса воскликнула: «Как интересно!» И просит назначить день свадьбы и место.
Тут быстро гонцов рассылают по свету, И должен я кончить историю эту. Мы долго бы с вами еще говорили, Когда бы и сами туда не спешили, Не каждый же день приглашают на свадьбу, Не каждому так улыбается счастье, Не каждый дракон получает невесту, Не каждый услышит историю эту. Пер. Н. Кулакова
Hermann Hesse Entgegenkommen читать дальшеDie ewig Unentwegten und Naiven Ertragen freilich unsre Zweifel nicht. Flach sei die Welt, erklaren sie uns schlicht, Und Faselei die Sage von den Tiefen.
Denn sollt es wirklich andre Dimensionen Als die zwei guten, altvertrauten geben, Wie konnte da ein Mensch noch sicher wohnen, Wie konnte da ein Mensch noch sorglos leben?
Um also einen Frieden zu erreichen, So la?t uns eine Dimension denn streichen!
Denn sind die Unentwegten wirklich ehrlich, Und ist das Tiefensehen so gefahrlich, Dann ist die dritte Dimension entbehrlich.
Герман Гессе Уступка Для них, наивных, непоколебимых, Сомненья наши - просто вздор и бред. Мир - плоскость, нам твердят они, и нет Ни грана правды в сказках о глубинах.
Будь кроме двух, знакомых всем извечно, Какие-то другие измеренья, Никто, твердят, не смог бы жить беспечно, Никто б не смог дышать без спасенья.
Не лучше ль нам согласия добиться И третьим измереньем поступиться?
Ведь в самом деле, если верить свято, Что вглубь глядеть опасностью чревато, Трех измерений будет многовато. пер. Соломон Апт Из книги "Игра в бисер" - Сочинения, оставшиеся от Йозефа Кнехта. Стихи школьных и студенческих лет
Hermann Hesse Doch heimlich dursten wir ... читать дальшеAnmutig, geistig, arabeskenzart Scheint unser Leben sich wie das von Feen In sanften Tanzen um das Nichts zu drehen, Dem wir geopfert Sein und Gegenwart.
Schonheit der Traume, holde Spielerei, So hingehaucht, so reinlich abgestimmt, Tief unter deiner heitern Flache glimmt Sehnsucht nach Nacht, nach Blut, nach Barbarei.
Im Leeren dreht sich, ohne Zwang und Not, Frei unser Leben, stets zum Spiel bereit, Doch heimlich dursten wir nach Wirklichkeit, Nach Zeugung und Geburt, nach Leid und Tod.
Герман Гессе Но втайне мы мечтаем... Мы жизнью духа нежною живем, Эльфической отдав себя мечте, Пожертвовав прекрасной пустоте Сегодняшним быстротекущим днем.
Паренья мыслей безмятежен вид, Игра тонка, чиста и высока. Но в глубине души у нас тоска По крови, ночи, дикости горит.
Игра нам в радость. Нас не гонит плеть. В пустыне духа не бывает гроз. Но втайне мы мечтаем жить всерьез, Зачать, родить, страдать и умереть. (пер. Апта)
Hermann Hesse Zu einer Toccata von Bach читать дальшеUrschweigen starrt... Es waltet Finsternis... Da bricht ein Strahl aus zackigem Wolkenri?, Greift Weltentiefen aus dem blinden Nichtsein, Baut Raume auf, durchwuhlt mit Licht die Nacht, La?t Grat und Gipfel ahnen, Hang und Schacht, La?t Lufte locker blau, la?t Erde dicht sein.
Es spaltet schopferisch zu Tat und Krieg Der Strahl entzwei das keimend Trachtige: Aufglanzt entzundet die erschrockne Welt. Es wandelt sich, wohin die Lichtsaat fällt, Es ordnet sich und tont die Prachtige Dem Leben Lob, dem Schopfer Lichte Sieg.
Und weiter schwingt sich, gottwarts ruckbezogen, Und drangt durch aller Kreatur Getriebe Dem Vater Geiste zu der gro?e Drang. Er wird zu Lust und Not, zu Sprache, Bild, Gesang, Wolbt Welt um Welt zu Domes Siegesbogen, Ist Trieb, ist Geist, ist Kampf und Gluck, ist Liebe.
Герман Гессе По поводу одной токкаты Баха Мрак первозданный. Тишина. Вдруг луч, Пробившийся над рваным краем туч, Ваяет из небытия слепого Вершины, склоны, пропасти, хребты, И твердость скал творя из пустоты, И невесомость неба голубого.
В зародыше угадывая плод, Взывая властно к творческим раздорам, Луч надвое все делит. И дрожит Мир в лихорадке, и борьба кипит, И дивный возникает лад. И хором Вселенная творцу хвалу поет.
И тянется опять к отцу творенье, И к божеству и духу рвется снова, И этой тяги полон мир всегда. Она и боль, и радость, и беда, И счастье, и борьба, и вдохновенье, И храм, и песня, и любовь, и слово. пер. Апта
Hermann Hesse Schnee Wenn der Schnee auf Wald und Garten fuellt, Ist es nu rein leichtes Ruhedach, Unter dem ermuedet diese Welt Eine Weile schlaeft. Bald wird sie wach.
Wenn der Tod mir Blut und Glieder stillt, Sprecht mit Laecheln euer Trauerwort! Still in Truemmer sinkt ein fluechtig Bild; Was ich bin und war, lebt fort und fort.
Герман Гессе Снег Если снег на этот лес, на сад Наведет свой призрачный покров, То миры усталые поспят И проснутся в лучшем из миров.
Если плоть уходит навсегда, Вы легко примите эту весть! Беглый облик сгинет без следа, Суть была и нерушима есть. (пер. Вяч. Куприянов)
Siegfried Sassoon Vision I love all things that pass: their briefness is Music that fades on transient silences. Winds, birds, and glittering leaves that flare and fall— They fling delight across the world; they call To rhythmic-flashing limbs that rove and race... A moment in the dawn for Youth’s lit face; A moment’s passion, closing on the cry— ‘O Beauty, born of lovely things that die!’
ср. Мисима, "Золотой храм" “Когда я узнал Касиваги ближе, мне стало ясно, что ему претит долговечная красота. Поэтому он с презрением относился к литературе и архитектуре, но зато любил музыку, что отзвучит и тут же исчезнет, или икэбану, которой суждено постоять день-другой и увянуть. Касиваги и в Храм-то пришел лишь потому, что его привлекал не Кинкакудзи вообще, а Кинкакудзи, залитый лунным светом. Однако что за странное явление – прекрасная музыка! Быстротечная красота, рожденная музыкантом, превращает вполне конкретный отрезок времени в чистейшую беспредельность; точное воспроизведение ее вновь невозможно; она исчезает, едва успев возникнуть, и все же это истинный символ земной жизни, истинное ее детище. Нет ничего более близкого к жизни, чем музыка; Золотой Храм не менее прекрасен, но он бесконечно далек от жизни и взирает на нее с презрением. Стоило Касиваги доиграть «Дворцовую колесницу», и мелодия, эта воображаемая жизнь, тут же оборвалась, умерла; осталось лишь безобразное тело музыканта и его черные мысли – причем."
Ezra Pound Collected Shorter Poems (Faber and Faber, 1973) Praise of Ysolt In vain have I striven, to teach my heart to bow; In vain have I said to him 'There be many singers greater than thou'.
But his answer cometh, as winds and as lutany, As a vague crying upon the night That leaveth me no rest, saying ever, 'Song, a song.' Their echoes play upon each other in the twilight Seeking ever a song. Lo, I am worn with travail And the wandering of many roads hath made my eyes As dark red circles filled with dust. Yet there is a trembling upon me in the twilight, And little red elf words crying, ‘A song', Little grey elf words crying for a song, Little brown leaf words crying, ‘A song', Little green leaf words crying for a song. The words are as leaves, old brown leaves in the spring time Blowing they know not whither, seeking a song.
читать дальшеWhite words as snow flakes but they are cold, Moss words, lip words, words of slow streams.
In vain have I striven to teach my soul to bow, In vain have I pled with him: 'There be greater souls than thou.'
For in the morn of my years there came a woman As moonlight calling, As the moon calleth the tides, 'Song, a song.'
Wherefore I made her a song and she went from me As the moon doth from the sea, But still came the leaf words, little brown elf words Stying 'The soul sendeth us'. 'A song, a song!' And in vain I cried unto them ‘I have no song For she I sang of hath gone from me'.
But my soul sent a woman, a woman of the wonder-folk, A woman as fire upon the pine woods crying 'Song, a song'. As the flame crieth unto the sap. My song was ablaze with her and she went from me As flame leaveth the embers so went she unto new forests ' And the words were with me crying ever. 'Song, a song'.
And I 'I have no song', Till my soul sent a woman as the sun: Yea as the sun calleth to the seed, As the spring upon the bough So is she that cometh, the mother of songs, She that holdeth the wonder words within her eyes The words, little elf words that call ever unto me, 'Song, a song'.
In vain have I striven with my soul to teach my soul to bow. What soul boweth while in his heart art thou?
Άγγελος Σικελιανός Η φωνή читать дальшеΚαι νά, σκοτάδι μόκλεισε τα βλέφαρα πυκνό, βαθύ. Σαν ο ήλιος νά ‘σβησεν, ο κάμπος, το βουνό, το ακροθαλάσσι σαν ίσκιος στην ψυχή μου υψώθηκαν, σαν κυπαρίσσι λύγισε και βούιξεν όλ’ η πλάση.
Στερνά σημάδια, χάθηκαν στα μάτια μου οι πέντε αιτοί στα αιθέρια, στερνά σημάδια μέσα μου, που αστράψανε μαζί και σβήσανε όλα σαν αστέρια.
Και μια φωνή αργοκύλησεν ωσά βροντή στα τρίσβαθα του αγέρα, και μου ήταν γνώριμη η φωνή σα νά ‘βγαινε απ’ τα σπλάχνα μου κι απ’ όλο τον αιθέρα:
«Ποίος είν’ ο αλαφροϊσκιωτος, που το βαθύ μυστήριο θε να δράξει και θα σαρκώσει ανάλαφρος το τάμα που πλανιέται τρίσβαθα κι απάνω από την πράξη;»
Και σίγησε, σα νά ‘κλεισε κάθε φτερόν ο αγέρας. Μόλυε ένας βύθος τους αρμούς, βαθιά τη σκέψη μου έδενε δουλεύοντας τη σάρκα μου ο ακοίμητος αιθέρας.
Ангелос Сикелианос (1884-1951) Голос И се, покрыла веки мне глубокая, густая темь. И солнце сгинуло, и поле, и гора, и берег моря в душе громадной тенью выросли, и ропот кипарисовый вскипел в мирском просторе.
Последний знак – и пять орлов рассеялись в глазах, во мгле эфира; последний знак внутри меня, как молния, сверкнул и канул в звёздных высях мира.
И голос лился медленно, как гром сквозь толщу ветра, в грозной шири, и был мне голос тот знаком, в моей утробе вызревший и в реющем эфире:
«Где ты, о ясновидящий, что узрит сокровенных тайн сиянье и воплотит бестрепетно обет, парящий в безднах воздуха над суетой деянья?»
И ветер крылья шумные сложил в безмолвьи мира. И, тайный узел разрешив, мне мысль и плоть опутало движенье неустанное бессмертного эфира. пер. О. Комков
Theodore Stephanides Unreaped Harvest I often think that deep, down deep, The sum of all I've seen and heard, The song of every stream and bird, The sight of every hill, must sleep.
Those memories that sieved thei spells From all beauty of the world Must lie, like phantom larvae curled, Within the brain's deep-seated cells.
Sometimes I feel them stir and strain As if to seek the morning light; But, as I cannot wake them quite, The sigh and sleep again.
Александр Володин Говорят — Бога нет. А есть Законы Физики, и Законы Химии, и Закон Исторического Материализма. Раньше, когда я был здоров, Бог мне и не нужен был. А Законы Физики, и Законы Химии, и Закон Исторического Материализма объясняли мне все и насыщали верой в порядок мирозданья и в самого себя. (Когда я был здоров). Но теперь, когда душа моя больна, ей не помогают Законы Физики, ей не помогают Законы Химии и Закон Исторического Материализма. Вот если бы Бог был — ну не Бог, а хотя бы что-то высшее, чем Законы физики, и Законы Химии, и Закон Исторического Материализма, — я бы сказал Ему: — Я болен. И Оно ответило бы: — Это верно. Вот беда какая, ты болен... 1978
Мильтос Сахтурис Георгосу Ликосу Дверь которую ты отворил так страстно отворилась в смерть и смерть не прикрыть тремя цветками и не заклясть девичьим нежным лицом за дверью за дверью девушка на ветру снимает одежды кипарисы шепчут молитву о снеге ревет треплет ветви черный северный ветер дровосеки сгинули в море бледные рыбачьи лодки спустили флаги трубный глас в бездне возвещает конец а в порту тем временем выходят на воскресную прогулку дамы в трауре тащат за руку сыновей кузнецы терзают бедных коней свирепые шарманки закалывают свои бубны дети продают петушков красных как снег корабли и птицы гудят отправляются мачты пролагают путь среди звезд дверь которую ты отворил осторожно скрывала тысячи дверей за собою за каждой вопль за каждой статная дева Пер. с греческого И.Ковалевой
Иосиф Бродский Баллада о маленьком буксире Это — я. Мое имя — Антей. Впрочем, я не античный герой. Я — буксир. Я работаю в этом порту. Я работаю здесь. Это мне по нутру. Подо мною вода. Надо мной небеса. Между ними буксирных дымков полоса. Между ними буксирных гудков голоса.
читать дальшеЯ — буксир. Я работаю в этом порту. Это мой капитан с сигаретой во рту. Он стоит у штурвала (говорят — за рулем). Это мой кочегар — это он меня кормит углем. Это боцман, а это матросы. Сегодня аврал. Это два машиниста — два врача, чтобы я не хворал. Ну, а кто же вон там, на корме, в колпаке? Это кок с поварешкой прекрасной в руке.
Я — буксир. Все они — это мой экипаж. Мы плывем. Перед нами прекрасный пейзаж: впереди синева, позади синева, или кранов подъемных вдалеке кружева. На пустых островках зеленеет трава, подо мною залив и немножко Нева.
Облака проплывают в пароходных дымках, отражаясь в воде. Я плыву в облаках по прекрасным местам, где я был молодым, возле чаек и там, где кончается дым.
На рассвете в порту, когда все еще спят, я, объятый туманом с головы и до пят, отхожу от причала и спешу в темноту, потому что КОРАБЛЬ появился в порту.
Он явился сюда из-за дальних морей, там, где мне никогда не бросать якорей, где во сне безмятежно побережья молчат, лишь на пальмах прибрежных попугаи кричат.
Пересек океан — и теперь он у нас. Добрый день, иностранец, мы приветствуем вас. Вы проделали путь из далекой страны. Вам пора отдохнуть у причальной стены. Извините, друзья, без меня вам нельзя. Хоть, собравшись на бак, вы и смотрите вниз, но нельзя вам никак без меня обойтись. Я поставлю вас здесь, средь других кораблей, чтоб вам было в компании повеселей, слева — берег высокий, а справа — Нева. Кран распустит над вами свои кружева.
...А потом меня снова подкормят углем, и я вновь поплыву за другим кораблем.
Так тружусь я всегда, так тружусь и живу, забываю во сне, чем я был наяву, постоянно бегу, постоянно спешу, привожу, увожу, привожу, увожу. Так тружусь я всегда, очень мало стою. То туда, то сюда. Иногда устаю.
...И, когда я плыву вдоль причала домой, и закат торопливый все бежит за кормой, и мерцает Нева в серебристом огне, вдруг я слышу слова, обращенные мне. Словно где-то вдали, собираясь в кружок, говорят корабли: — Добрый вечер, дружок. Или просто из тьмы, обработавший груз, «бон суар, мон ами» тихо шепчет француз. Рядом немец твердит: «гутен абенд, камрад». «О, гуд бай!» — долетит от английских ребят.
До свиданья, ребята, до свиданья, друзья.
Не жалейте, не надо, мне за вами нельзя.
Отплывайте из дому в белый утренний свет, океану родному передайте привет.
Не впервой расставаться, исчезайте вдали.
Кто-то должен остаться возле этой земли.
Это я, дорогие, да, по-прежнему я. Перед вами другие возникают края, где во сне безмятежно побережья молчат, лишь на пальмах прибрежных попугаи кричат.
И хотя я горюю, что вот я не моряк, и хотя я тоскую о прекрасных морях, и хоть горько прощаться с кораблем дорогим, НО Я ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ТАМ, ГДЕ НУЖЕН ДРУГИМ. ————— И когда я состарюсь на заливе судьбы, и когда мои мачты станут ниже трубы, капитан мне скомандует «право руля», кочегар мне подбросит немного угля, старый боцман в зюйд-вестке мой штурвал повернет и ногой от причала мне корму оттолкнет, — — и тогда поплыву я к прекрасному сну мимо синих деревьев в золотую страну, из которой еще, как преданья гласят, ни один из буксиров не вернулся назад. 1962
Николас Гильен Элегия Дорогой моря, добыче рад, дорогой моря пришел пират; он улыбался чужой тоске, держал он палку в сухой руке. Забыть не может моя тоска о том, что помнят и облака. Он ствол надрезал, он смял луга, он вез железо и жемчуга. Дорогой моря и черных слез на запад горя он негров вез. О том, что помнят и облака, забыть не может моя тоска. Увез он негров, чтоб негры шли, чтоб рыли недра чужой земли, и хлыст, чтоб щедро рабов хлестать, и смерть, чтоб негру, уснув, не встать. Дорогой моря идем одни; здесь я и горе моей родни. Ты не забудешь, моя тоска, о том, что помнят и облака. Пер. И. Эренбурга
Николас Гильен Поэтическое искусство Я синие знаю заливы и небо, водой повторенное, мерцание звезд потаенное, луны переливы. То ли кровь, то ль слоновая кость, — я знаю живую розу. Я знаю мимозу и виноградную гроздь. Соловей мне голос поставил, трелям вода обучала. Я вылил вино из бокала и только хрусталь оставил. Пер. О. Савича
Пабло Антонио Куадра Жарким августом Хороводом ангелов, написанных фра Анжелико, показались мне эти птички, танцевавшие самозабвенно вокруг мертвого тела змеи. Они танцевали, как-будто со смертью чудовища в мире окончилось зло. Также теперь и народ машет, ликуя, цветами и флагами, веря, что только один человек был причиною всех его бед. Люди танцуют под солнцем, на улицах. А в мрачных расселинах чьих-то сердец молча свивает гнездо новая тирания.
Надпись на придорожном камне, сделанная во время первого извержения Мы слезы прольем на следы бежавших из Акуалинка. Здесь начался наш исход. Здесь мы услышали чудища голос глухой. Отсюда смотрели с деревьев на безголового великана с горбатой спиной, из горбатой груди извергавшего огненный гнев. Мы родину нашу покинем и родичей наших оставим, ибо бесплодия бог этой землей завладел. Мы увидали воочию гиганта, лишенного разума, слышали рев страшной Силы, лишенной лица. Мы не хотим оставаться под властью стихии слепой! Мы разобьем наши мельницы, наши тинахи и наши комали, чтоб облегчить себе дальний нерадостный путь. Там на земле и на пепле останутся наши следы. Пер. В. Столбова
What Should I Say! Thomas Wyatt What should I say! Since Faith is dead, And Truth away From you is fled? Should I be led With doubleness? Nay ! nay ! Mistress. I promis'd you, And you promis'd me, To be as true, As I would be. But since I see Your double heart, Farewell my part! Thought for to take, It is not my mind; But to forsake (One so unkind; ) And as I find, So will I trust; Farewell, unjust! Can ye say nay, But that you said That I alway Should be obey'd? And thus betray'd, Or that I wist! Farewell, unkist!
Algernon Charles Swinburne (1837-1909) A Match IF love were what the rose is, And I were like the leaf, Our lives would grow together In sad or singing weather, Blown fields or flowerful closes Green pleasure or grey grief ; If love were what the rose is, And I were like the leaf.
If I were what the words are, And love were like the tune, With double sound and single Delight our lips would mingle, With kisses glad as birds are That get sweet rain at noon ; If I were what the words are, And love were like the tune.
читать дальше If you were life, my darling, And I your love were death, We 'd shine and snow together Ere March made sweet the weather With daffodil and starling And hours of fruitful breath ; If you were life, my darling, And I your love were death.
If you were thrall to sorrow, And I were page to joy, We 'd play for lives and seasons With loving looks and treasons And tears of night and morrow And laughs of maid and boy ; If you were thrall to sorrow, And I were page to joy.
If you were April's lady, And I were lord in May, We 'd throw with leaves for hours And draw for days with flowers, Till day like night were shady And night were bright like day ; If you were April's lady, And I were lord in May.
If you were queen of pleasure, And I were king of pain, We 'd hunt down love together, Pluck out his flying-feather, And teach his feet a measure, And find his mouth a rein ; If you were queen of pleasure, And I were king of pain.
Theodore Stephanides Moment of Eternity That Moment flashes like a lightning flare: One heart-beat it is not — then on the sight The day is branded twenty time as bright, A brightness that enfolds no core of glare. A golden silence broods. The landscape seems To mirror unknown spledours that, alive, Transmute the sky into a dome whose gleams Make of the welded world a golden hive. And round it all things born, like golden bees, In a great golden swarm gyrate and swirl To seek the honeycomb where all are one.
I watch them dance through linked eternities And feel my soul press outwards to unfurl Its larval wings in the compelling sun.