Wallace Stevens
The house was quiet and the world was calm.
The reader became the book; and summer night

Was like the conscious being of the book.
The house was quiet and the world was calm.

The words were spoken as if there was no book,
Except that the reader leaned above the page,

Wanted to lean, wanted much most to be
The scholar to whom his book is true, to whom

The summer night is like a perfection of thought.
The house was quiet because it had to be.

The quiet was part of the meaning, part of the mind:
The access of perfection to the page.

And the world was calm. The truth in a calm world,
In which there is no other meaning, itself

Is calm, itself is summer and night, itself
Is the reader leaning late and reading there.

Уоллес Стивенс
Спокойно было в доме, тихо в мире.
Читатель обратился в книгу. Ночь

Была одушевленной жизнью книги.
Спокойно было в доме, тихо в мире.

Слова звучали словно не из книги,
А из самой ожившей тишины,

Пока читатель вслушивался в них,
С усердьем наклоняясь над страницей.

Ночь летняя была оправой правды.
Дом замер, чтобы мысли не нарушить.

Стоявшая над домом тишина,
Как страж, хранила цельность этой мысли.

И правды не было другой — лишь эта
Мир обнимающая тишина,

Ночь летняя, и книга, и читатель,
Склоняющийся за полночь над книгой.

пер. Гр. Кружков