Кшиштоф Камиль БачинскийМного, и, наверно, будет еще, раз уж я добыла книгу. ВИНА
Над красною тропинкой, где плоские деревья —
как замершие разом зеленые стрекозы,
в седле святой Георгий, копье в змеином зеве
и девичья фигурка — фиалковые косы.
Таращится предсмертно драконий глаз лазурный,
дохнуло трижды пламя и сникло струйкой дыма.
О неразумный аспид!.. О рыцарь неразумный!
Таким недолгим было, и вот — невозвратимо,
и оборотню-змею не ползать гиблым яром,
и чуду не свершиться и не исчезнуть чарам.
Комки зеленой слизи дымятся на пригорке,
по сколотым чешуйкам тускнеет побежалость.
И на копье оперся задумчивый Георгий —
не то тревога в сердце, не то глухая жалость.
Что смотришь исподлобья, фигурка в косах синих,
что плачешь? Твой насильник рассыпался трухою.
Знакомое дыханье напомнил ли осинник?
Змеиное житье ли, неладное, глухое?
И как порой ты пела, смеясь и хорошея,
локтями на упругой, на выгорелой шее?
Не подобрав поводья, святой Георгий едет
на край сырого леса к сухой дорожной пыли,
а на привалах, ночью, змеиной шеей бредит
распластанной и жалкой — как те глаза, что были
так выпуклы и жалки в натруженных орбитах —
и плачет победитель, моля за всех убитых.
Декабрь 1942 г.читать дальшеВЕТЕР
Как тогда и везде — нас трое,
я и ты, я и ты,
а за окнами ветер идет с охрипшим гобоем,
крепнет усталый крик.
Отлетают деревья и черные птицы, о стекла
осень колотится, лист окровавлен и храбр.
Тучи и дни уплывают, и небо так близко и блекло —
И этот первый, мучительный, наш с тобою сентябрь.
Не уходи, это поздние бабочки растворяются в звоне,
в мертвые стекла ветер убитый гремит.
И пусть за окнами ходят бесплотные кони,
стонет у двери злобой истерзанный мир.
Это ветер, впитавший тревогу, гремит о ставни,
прости мне и жизнь, и свет, и этот ветер прости.
Звезды — летящие ласточки невыдуманного неба
нам несут настоящую смерть, и нету покоя,
умирают минуты убийственного столетья,
вот потому и теперь, как тогда, нас трое,
ветер и ты, ветер и я,
и ветер.
Сентябрь 40 г.
КОНЦЕРТ
I
В зале смеркается — кресла остывшие гаснут.
От недавней невнятной сумятицы не осталось ни крохи.
И вот лишь звезды в окне оправдываются неясно
и сеют отчетливый свет — аккуратные пятна крови.
Кресла широкими взглядами спинок впились в эстраду,
подвига ждут — но неподвижен мертвый,
словно кем-то забытый, рояль, посреди молчанья и страха
отражающий маску ночи, лак ее черный.
Подвернуты ножки кресел — усталые лапы зверя —
но в тесной дремоте верят они, что скоро
выйдут на свет скрипачи и флейтисты — верят
призраку над пюпитром с палочкой дирижера.
5. II .41 г.
СЛОВА К ДОЖДЮ
Моя девочка из фарфора,
ты когда ж разбиться успела?
Это время в окна стучится,
бьется слово птицею белой.
Дрогнут руки на желтых листьях,
соловьи не взлетят над скверной,—
овод бьется в огромной лире,
замкнут смертью, как тьмой вечерней.
Всюду бьюсь головой о стекла,
сквозь витрины иду вслепую
и небесную ветвь ломаю,
будто чыо-то печаль чужую.
А останутся только слезы,
словно небо навек затмилось.
Моя девочка из фарфора,
как же ты у меня разбилась?
Больница, 22.IV.41 г.
ГАРМОНИЯ БЕТХОВЕНА
Вначале черные кони взлетали к вершинам бурь,
вздымая зеленые струны звезд, городов забрала,
превращаясь в огромный памятник, в грозный наклонный штурм.
Даже пространство о том, что рухнет, кричало.
Громыхали ветра, были чуждыми лица колоссов,
и все больше их было: поэтов, царей и бродяг,
когда, превращенные в юношей рыжеволосых,
шли, запутавшись в птичьих задумчивых снах.
И грозная фуга собором росла, пламенея,
и колокол солнца висел на веревке,
безмолвья длиннее.
И шел великан уводящими в небо путями
над ласковым шепотом сел,
в ладони неся голубое огромное пламя.
Пробужденный, ты разве поверишь, что все это сон?
16 мая 41 г.
ПЕСЕНКА
Кто вернет ушедшее тенью
за тобой, мое загляденье?
Ах, мурчат те дни, словно звери,
молодеют, словно растенья.
И все крохотней мы, все дальше —
на скорлупке ореха двое,
через кольца водоворота
уплываем с тобой в былое.
И приснится в той жизни прежней
сгусток крови тугой черешней.
Ржавой буре придя на смену,
одуванчики вспенят пену.
Лава слез, отшумев на склонах,
превратится в жуков зеленых.
И вдвоем, забывая страхи,
в забытье уплывем, в забвенье,
и двоих на земле оплачут
сиротливые наши тени.
16.1.42 г.
МОЛОДОСТЬ
И гоним эту пору, а она —
отавою под градом среди луга.
Еще рука на солнце зелена
и как цветок — упруга.
Ах, что за кони —кругом голова,
гудят в намете снасти дождевые.
Еще и повседневные слова
сбываются впервые.
И Бог еще, и тело внове,
и в тяжкой дреме голос вещий,
и реки, где буруны крови
и смерти человечьи.
А знанье, горько нажитое,
зрачки нам обратило в камень
и мох. Как мраморной плитою,
ночь давит облаками.
А зло, что нами не избыто,—
жуком, пришпиленным к картону,
застыло. Как зубец гранита,
во сне — осколок стона.
А нежность наша — разнотравье,
что оборвали спозаранок,—
так и не узнанная въяве,
коростой запеклась на ранах.
И — чуть забрезжат очертанья
хоть призрачною красотою,—
шлем на глаза, огонь на зданья
обрушит ночь, круша устои.
И ты, дрожа ребенком малым,
увидишь мир перед обвалом,
каким его искал.
И совершишься: пробужденный
поникшею в потемках кроной,
синеющий у мертвых скал.
Март 42 г.
НОЧЬ
Басе
Свет мой небесный, греховная сила
в треснувшем зеркале дремы гнетущей:
ночь налегает, глыбятся тучи —
лишь смута, как ты, негасима.
Свет мой небесный, греха порожденье,
лишь у безгрешных не вымолить плача.
Ночь забивается в страх, по-щенячьи,
ночь неусыпного бденья.
Губы твои — что трава полевая —
засухой выжжены рано,
и позолотой каштана
взгляд дотлевает.
Чем поделиться в сиротстве?
Веру вздвигнуть над смертью?
Я над пучиной, что кружится твердью,—
твой угасающий отсвет.
Как ты стряхнешь это бремя ночное?
Тронув губами, воротишь былое?
Сны и бутоны, и воды юлою
вновь заведешь надо мною?
Верною вехой встань но дорогам,
дай имена ураганным воронкам,
где закипает мороз.
Ночь, и проснусь, оставаясь ребенком
хоть в зеркалах твоих слез.
28.3.1942 г., Стависко
ВОRATE СОELI
Бескрайний дух небес, росою нас обрызни,
даруй нам блеск лучей и пары вещих песен,
чтоб жизнь но прокляла биенье каждой жизни,
чтоб в толе свет мерцал, который бестелесен.
Обрызни нас росой, каскадами прибоя,
даруй безгрешный взор, как всем живым твореньям,
пускай восходит день высокою травою,
а ночь — пускай она нисходит вечной тенью.
Обрызни нас росой, судилище деяний,
чтоб влага светлая короной осенила
то, что любовью мы зовем, когда в ней сила,
что в слабости своей достойно покаяний.
Обрызни нас росой, зажги по ореолу
над каждой головой, а то, что здесь зовется
высоким разумом, пусть нас не клонит долу,
не предает огню и глубине колодца.
Обрызни нас росой. Пускай твои стихии
несут нам благодать, возводят нас в святые,
в дыхании твоем преобразятся в пламя,
ростками вскинутся, оденутся плодами,
и, уронив листвы победной позолоту,
являют нам полет, вручают нас полету.
Пасха — 1942 г.
1 «Дайте росу, небеса...» (лат.} начальные слова утренней молитвы.
ЛУЧИ
Ангелы в воздухе реют;
их трепетанье сквозное —
как излученье зноя
когда еще угли рдеют.
Девочка, что порхает,
множась на птиц в изобилье,—
снежный пух? волны в искрах?
Лучи золотые быстры
на плечах? иль на крыльях?
Ты кто для меня? Кто ты?
В облаке сон пурпурный.
Тень прервала полеты,
идет под тяжестью гнета
кудрей головы скульптурной.
Грусть или ожиданье?
В блеске органа дивном,
как тонкие трости дыма
иль вихри снежного пуха,—
шмели играющих духов.
Сколько музыки теплой!
Кто же ты мне? Кто ты?
Запечатленные взлеты
птицы, что вьюгой кружится.
Кто для меня и что ты? —
Полу-любовь, полу-птица.
42.19.IV.
ИЗ НОЧИ
Теплая тьма наваливается на плечи,
как незлобивый зверь, беззвучно и сонно.
Так хорошо! и слышно где-то далече
заживляются раны земли воспаленной.
Чудится — это чуть-чуть сближают растенья
и сердца и дороги боев — без конца, без меры;
объятия в этой тьме — путь к сновиденью,
сновиденью любви и веры.
Чудится, ты — газель, и лишь тени вспугнешь, разбудишь
иль всколыхнешь болотце, что в темных корнях, как в сети;
а может, мелькнула птицею в чаще чудищ,—
ты навсегда со мною, свет мой — лети!
Теплая тьма как зверь; кровь его, с шеи стекая,
незримо каплет мне на руки, кровь безвестных потерь.
Не бойся, коль тьма взревет, не бойся! О дорогая!
Это уже прирученный, уменьшенный временем зверь.
Сентябрь 1942 г.