Georg Trakl
Veröffentlichungen im Brenner
Offenbarung und Untergangчитать дальшеSeltsam sind die nächtigen Pfade des Menschen. Da ich nachtwandelnd an steinernen Zimmern hinging und es brannte in jedem ein stilles Lämpchen, ein kupferner Leuchter, und da ich frierend aufs Lager hinsank, stand zu Häupten wieder der schwarze Schatten der Fremdling in und schweigend verbarg ich das Antlitz in den langsamen Händen. Auch war am Fenster blau die Hyazinthe aufgeblüht und es trat auf die purpurne Lippe des Odmenden das alte Gebet, sanken von den Lidern kristallne Tränen geweint um die bittere Welt. In dieser Stunde war ich im Tod mei- nes Vaters der weiße Sohn. In blauen Schauern kam vom Hügel der Nachtwind, die dunkle Klage der Mutter, hinsterbend wieder und ich sah die schwarze Hölle in meinem Herzen, Minute schimmernder Stille. Leise trat aus kalkiger Mauer ein unsägliches Antlitz - ein sterbender Jüngling - die Schönheit eines heimkehrenden Geschlechts. Mondesweiß umfing die Kühle des Steins die wachende Schläfe, verklangen die Schritte der Schatten auf verfallenen Stufen, ein rosiger Reigen im Gärtchen.
Schweigend saß ich in verlassener Schenke unter verrauchtem Holzgebälk und einsam beim Wein; ein strahlender Leichnam über ein Dunkles geneigt und es lag ein totes Lamm zu meinen Füßen. Aus verwesender Blaue trat die bleiche Gestalt der Schwester und also sprach ihr blutender Mund: Stich schwarzer Dorn. Ach noch tönen von wilden Gewittern die silbernen Arme mir. Fließe Blut von den mondenen Füßen, blühend auf nächtigen Pfaden, darüber schreiend die Ratte huscht. Aufflackert ihr Sterne in meinen gewölbten Brauen; und es läutet leise das Herz in der Nacht. Einbrach ein roter Schatten mit flammendem Schwert in das Haus, floh mit schneeiger Stirne. O bitterer Tod.
Und es sprach eine dunkle Stimme aus mir: Meinem Rappen brach ich im nächtigen Wald das Genick, da aus seinen purpurnen Augen der Wahnsinn sprang; die Schatten der Ulmen fielen auf mich, das blaue Lachen des Quells und die schwarze Kühle der Nacht, da ich ein wilder Jäger aufjagte ein schneeiges Wild; in steinerner Hölle mein Antlitz erstarb.
Und schimmernd fiel ein Tropfen Blutes in des Einsamen Wein; und da ich davon trank, schmeckte er bitterer als Mohn; und eine schwärzliche Wolke umhüllte mein Haupt, die kristallenen Tränen verdammter Engel; und leise rann aus silberner Wunde der Schwester das Blut und fiel ein feuriger Regen auf mich.
Am Saum des Waldes will ich ein Schweigendes gehn, dem aus sprachlosen Händen die härene Sonne sank; ein Fremdling am Abendhügel, der weinend aufhebt die Lider über die steinerne Stadt; ein Wild, das stille steht im Frieden des alten Hollunders; o ruhlos lauscht das dämmernde Haupt, oder es folgen die zögernden Schritte der blauen Wolke am Hügel, ernsten Gestirnen auch. Zur Seite geleitet stille die grüne Saat, begleitet auf moosigen Waldespfaden scheu das Reh. Es haben die Hütten der Dörfler sich stumm verschlossen und es ängstigt in schwarzer Windesstille die blaue Klage des Wildbachs.
Aber da ich den Felsenpfad hinabstieg, ergriff mich der Wahnsinn und ich schrie laut in der Nacht, und da ich mit silbernen Fingern mich über die schweigenden Wasser bog, sah ich daß mich mein Antlitz verlassen. Und die weiße Stimme sprach zu mir: Töte dich! Seufzend erhob sich eines Knaben Schatten in mir und sah mich strahlend aus kristallnen Augen an, daß ich weinend unter den Bäumen hinsank, dem gewaltigen Sternengewölbe.
Friedlose Wanderschaft durch wildes Gestein ferne den Abendweilern, heimkehrenden Herden; ferne weidet die sinkende Sonne auf kristallner Wiese und es erschüttert ihr wilder Gesang, der einsame Schrei des Vogels, ersterbend in blauer Ruh. Aber leise kommst du in der Nacht, da ich wachend am Hügel lag, oder rasend im Frühlingsgewitter; und schwärzer immer umwölkt die Schwermut das abgeschiedene Haupt, erschrecken schaurige Blitze die nächtige Seele, zer- reißen deine Hände die atemlose Brust mir.
Da ich in den dämmernden Garten ging, und es war die schwarze Gestalt des Bösen von mir gewichen, umfing mich die hyazinthene Stille der Nacht; und ich fuhr auf gebogenem Kahn über den ruhenden Weiher und süßer Frieden rührte die versteinerte Stirne mir. Sprachlos lag ich unter den alten Weiden und es war der blaue Himmel hoch über mir und voll von Sternen; und da ich anschauend hinstarb, starben Angst und der Schmerzen tiefster in mir; und es hob sich der blaue Schatten des Knaben strahlend im Dunkel, sanfter Gesang; hob sich auf mondenen Flügeln über die grünenden Wipfel, kristallene Klippen das weiße Antlitz der Schwester.
Mit silbernen Sohlen stieg ich die dornigen Stufen hinab und ich trat ins kalkgetünchte Gemach. Stille brannte ein Leuchter darin und ich verbarg in purpurnen Linnen schweigend das Haupt; und es warf die Erde einen kindlichen Leichnam aus, ein mondenes Gebilde, das langsam aus meinem Schatten trat, mit zerbrochenen Armen steinerne Stürze hinabsank, flockiger Schnee.Георг Тракль
Публикация в журнале "Бреннер" (1914-1915)
Откровение и закатНеобъяснимы ночные тропы людей. Когда я - лунатик - брел по окаменелым комнатам и в каждой горела тихая лампа, медный подсвечник, и когда я, продрогший, падал на ложе, снова у изголовья вставала черная тень пришелицы, и я безмолвно прятал лицо в онемевшие ладони. На окне расцветал синий гиацинт, и с дыханьем выступала на пурпурные губы старая молива, падали с век хрустальные слезы в плаче о горечи земного мира. В этот час я становился белым сыном в смерти моего отца. В синем дрожанье долетал с холма ночной ветер, темная жалоба матери, снова все замирало, и я видел черный ад в моем сердце; минута мерцающей тишины. Тихо проступал из побеленной стены несказанный лик -умирающий отрок - красота возвращенья блудного рода в свой дом. Лунной белизной овевала прохлада камня чуткие виски, затихали шаги теней на разрушенных ступеньках, розовый хоровод в саду.
Безмолвно сидел я в пустом кабаке под закопченными балками и в одиночестве пил вино; лучистый мертвецсклонился над темнотой, и мертвый агнец прижался к моим ногам. Из истлевшей синевы выступил бледный силуэт сестры, и ее окровавленный рот сказал: Вонзись, черный шип. Все еще звенят от дикой грозы мои серебрянные руки. Стекай, кровь, с моих лунных ног, расцветая на ночной тропе, где с писком шмыгает крыса. Зажгитесь, звезды, под моими изогнутыми бровями; и сердце тихо стучит в ночи. Вломилась в дом красная тень с пламенным мечом, бежала прочь с белым как снег челом. О, горькая смерть.
И темный голос изре из меня: В ночном лесу я свернул моей черной лошади шею, когда из ее пурпурных глаз сверкнуло безумье; тени вязов упали на меня, синий смех ручья и черная прохлада ночи, когда я, дикий охотник, вспугнул белого, как снег, зверя; в каменной бездне мой лик омертвел.
читать дальшеИ, мерцая, капля крови упала в вино одинокого; и когда я пил, стало оно горше мака; и черное облако застлало мой лоб, хрустальные слезы обреченных ангелов; и тихо капала кровь из серебряной раны сестры, и упал на меня огненный дождь.
По лесной опушке пытаюсь идти, безмолвный, кто выронил из занемевших рук волосяное солнце; пришелей на вечернем холме, плача, поднимает веки над окаменелым городом; зверь тихо стоит в покое старого бузинника; о, как тревожно вслушивается сумеречное чело; или гнвливые шаги влекутся за синими облаками к холму, к неумолимым звездам. В стороне тихо провожают его зеленеющие посевы, робко сопровождает по мшистой лесной тропе косуля. Избы селян наглухо заперты, и в черном безветрии пугают синие плачи дикого ручья.
Но когда я спустился с каменистой тропы, охватило меня безумье, и я громко кричал в ночи; и когда мои серебряные пальцы потянулись к безмолвной воде, я увидел: меня покинул мой лик. И белый голос сказал мне: Убей себя! вздыхая, тень мальчика поднялась во мне и глядела, лучась, хрустальными глазами, как я, плача, поник под деревьями, под угрожающим звездынм сводом.
Не находящее себе покоя странствие по диким камням вдалеке от вечерних прудов и стада, бредущего грузно домой; вдалеке пасется склоненное солнце на хрустальных лугах; и потрясает дикая песня, одинокий крик птицы, умирающей в синем оцепененье. Но тихо входишь ты в ночь, когда я без сна лежу на холме, или схожу с ума в весенней грозе; и всё черней тоска обволакивает чело, ужасают жуткие молнии ночную душу, и твои руки разрывают мою бездыханную грудь.
Когда я шел в сумеречный сад и черный лик зла предстал предо мной, ночь объяла меня гиацинтовой тишиной; и я поплыл на изогнутом челне через неподвижный пруд, и сладостный покой овевал мой окаменелый лоб. Онемело лежал я под старой ивой; высоко надо мной синее небо, полное звезд; и когда я, созерцая, замер, умерли страхи и глубокая боль во мне; и, лучась в темноте, всплыла синяя тень мальчика, нежная песнь; всплыл на лунных крыльях над зеленеющими макушками деревьев, хрустальными утесами белый лик сестры.
На серебряных подошвах я спустился по тернистым ступенькам и вступил в побелённую комнату. Тихо горел подсвечник, я спрятался с головой в пурпурную простыню; и исторгла земля детский труп, лунное творенье, и оно медленно проступило из моей тени, и я, возвращенный, изломанными руками отвалил каменную плиту - пушистый снег.
пер. Вл. Летучий