Ingeborg Bachmann
Anrufung des großen Bären
Von einem Land, einem Fluß und den SeenI
Ингеборг Бахман (1925-1973)
Об одной стране, об одной реке и о многих озерахI
Следы того, кто шёл изведать ужас,
шёл от страны, потока и озёр
подсчитываю, ибо их завьюжит,
Бог ведает, в какой умчит простор.
Я числю все этапы одиссеи,
что всем иным скитаниям сродни, –
но странник знает: близ отар овечьих
недвижно волчьих глаз горят огни.
Он навсегда с волной покончил счёты,
которая пророчила беду,
над морем колыбель его качая, –
но всё же видел он свою звезду.
читать дальшеОн шёл, впивая зрением и кожей
шмелиный звон и всплески птичьих крыл,
воскресный день был всех ему дороже,
любой ушедший день – воскресным был.
Он тяжко шёл просёлочной дорогой,
на магистраль не выйдя никогда,
он шёл к озёрам, и их первичной глади,
где отвечала возгласам вода.
Но семь камней семью хлебами стали;
Он шел сквозь ночь, сомненьями томим,
лишь осыпая на дорогу крошки,
для тех, кто сгинул, следуя за ним.
Опомнись! Ты бывал уже повсюду:
на родину вернись при свете дня.
О время, ты, которому не время!..
Забытое – тревожит вновь меня!..
II
Колодец. Авансцена воскрешенья,
обязан пастор проповедь прочесть.
Курить нельзя, – грядущего спасенья
достойны Тело, и Добро, и Честь.
Стоит река, ракиты отражая,
и “скипетры” цветут, ломясь в сады, –
уже на стол обед обильный подан,
и час молитв окончен для еды.
Дела отложены; грядут, чаруя,
часы послеобеденного сна, –
легко звенит начищенная сбруя:
лошадка нынче не утомлена.
Хозяева лежат в покоях душных,
в руке – Писанье, на устах – печать;
их сыновья, к работницам, как ливень
сходя, готовы сыновей зачать.
Утолены желание и грёза,
тишь паутиной виснет по двору,
и окна дышат запахом навоза,
плывущим от околиц ввечеру.
Вот сумерки: шумят, хохочут где-то;
как роза, облетает тишина,
безумит ветер красные корсеты,
и кошки пробуждаются от сна.
В туман уходят по двое, и тени
скользят с холмов недальних по стране,
и, землю обхватив, стерильный месяц
проводит с нею ночь наедине.
III
У скал – руину каменного замка
ещё пока уберегла судьба,
над аркою ворот сжимает коршун
тяжёлый щит державного герба.
Там трое мёртвых есть за бастионом:
один власами овевает рвы,
другой швыряет бешено каменья,
ещё у одного – две головы.
Кого коснется долгий чёрный волос –
убийцей станет; возожжет вражда
пожар по их приказу – и погибнешь
ещё до песни чёрного дрозда.
Босые духи бродят в зубьях башен,
в темницах – тени: жертвы, палачи.
Автографы туристы оставляют,
но имена скрываются в ночи.
Однако трое втайне строят планы:
когда ледник в предел отступит свой,
поставить насыпь над грядой моренной,
пробить туннель сквозь камень меловой.
Постройка замка – в прошлом: мир подлунный
в те годы был еще горяч и юн,
был высший низшим, но и низший высшим.
Над синей трещиной висит валун.
Мечту пески времён заносят снова,
грядущее по-прежнему старо.
И всё же на околыш ты приколешь
альпийской птицы белое перо.
IV
В других одеждах жили мы когда-то:
я – в хорьих шкурках, в мехе лисьем – ты.
Ещё дотоле – жили мы в Тибете
как мраморные снежные цветы.
Стояли мы без времени, без света,
кристаллами, – но в снеговой пыли,
ответствуя ознобу жизни внешней;
при первой же возможности – цвели.
Мы шли сквозь чудо, новые одежды
на смену старым покрывали нас,
мы пили соки каждой новой почвы
И знали, что приходит светлый час.
Храбры мы становились, как дельфины
как пух, легки, текучи, как вода,
Мы были то мертвы, то снова живы,
(но не были свободны никогда!)
Мы расцветали в каждом новом теле,
сулил нам счастье каждый новый плод.
(Но о тебе с тобой не говорила
я, ибо камень птицу не поймёт).
Меня любил ты. Я любила тоже
прижаться телом к телу твоему,
и ночь тебе отдать, не вопрошая.
(Нет, ты не любишь! Зренье ни к чему).
И мы вошли в страну, отныне нашу,
судьбу связавши с ней и разделя.
Твои ладони раковиной были,
в которой умещалась вся земля.
Откуда же границы вдруг возникли
кто проволокой окружил леса?
По дну ручья запальный шнур протянут,
из чащи взрывом изгнана лиса.
Кто знает, что в горах они искали?
Слова? Но их не выдадут уста,
они прекрасны на любом наречье,
их погубить не сможет немота.
Хлеб разделён у пункта пропускного, –
лишь два шага – и ты уже вдали:
граница жёстко лечит ностальгию
пригоршней неба и комком земли.
Все это прежде было, в Вавилоне:
на твой вопрос певучий – мой ответ
звучал гортанно, – пусть конец раздору
сулил пророк, покинув Назарет.
Подавши знак – внимай ответным знакам,
отыскивай предметам имена;
едва ли снег – всего лишь прах небесный,
снег это в той же мере тишина.
Раздельность наша – общее несчастье,
вдоль воздуха начертанный разрез.
Листвы предел и воздуха границу
стирает ветер на шатре небес.
Границы между нами исчезают,
пускай в словах ещё живут пока –
но всякому воздастся по заслугам,
когда придёт по родине тоска.
VI
Ножи с утра поют, прильнув к точилу,
забой скота: утеха велика,
и ветер гладит заскорузлый фартук
готового к работе мясника.
Верёвка стянута – язык наружу,
спадают хлопья пены с бычьих морд,
сосед готовит соль, душистый перец,
уж он-то видит: туша – высший сорт.
Примета есть, что мертвецы легчают.
Здесь жизни жизнь всерьёз и не впервой
– кто ныне взвешен, тот не защитится! –
решительный удар наносит свой.
И тотчас же, до трапезы дорвавшись,
к кровавым лужам припадают псы,
покуда те не станут чёрной коркой
в ближайшие вечерние часы.
И кровь тогда твои окрасит щёки,
твой первый стыд, и мысли о судьбе:
кровавый ливер ясно повествует
о будущем твоем – тебе, тебе.
Вот вырезка, вот кости мозговые,
а вот ты сам: у вас удел один.
Одежду предков на забытой прялке
затягивают нити паутин.
Глаза возводишь – прочь уходят годы,
тускнеют быстро юных лиц черты,
стоят в веночках из цветов поддельных
над бойней деревянные кресты.
VII
С утра под праздник вся семья помылась,
дом выскоблен снаружи и внутри,
и от соломинок в руках детишек
блестящие взлетают пузыри.
Село танцует: веселятся маски,
наряжены пшеничные снопы
в знак завершенья сбора урожая,
и музыка плывет поверх толпы.
Гармоника губная дудке вторит.
Ночь, как топор, обрушится вот-вот.
Горбун даёт свой горб на счастье тронуть
любому, и мечтает идиот.
Горит костёр, труды и дни венчая:
и семена, и искры сообща
взлетают к звёздам, к месяцу – с надеждой,
вознагражденья в небесах ища.
А в ельнике – стрельба; шальная пуля
свистит, кому-то череп раскроя,
и этот кто-то падает, и тело
в себя приемлет рыхлая хвоя.
Прощальный танец и жандармов топот
окутаны густеющею тьмой,
и скорбно через поросль можжевела
бредёт последний пьяница домой.
Во мраке жутко плещутся гирлянды,
бумажный шорох длится без конца,
по опустевшим лавкам бродит ветер
и шелестит обёрткой леденца.
VIII
Не выдумала ль я озёра эти
и реку! С горным кряжем – кто знаком?
Идущий семимильными шагами
возьмёт ли карлика проводником?
Ты хочешь знать и материк, и адрес?
Возьми упряжку лучшую свою,
но, даже целый свет в слезах объехав,
ты в этом не окажешься краю.
Так что зовёт нас, в жилах ужас множа,
когда цветы цветут со всех сторон?
Кровь тишиной наполнена – но грозно
грохочет погребальный перезвон.
Что нам слепые окна сёл забытых,
парша, овчина, выдел старику?
Нам всё, что чуждо, повстречать вплотную
ещё придётся на своём веку.
Что нам ночные лошади и волки,
огонь в горах и рога трубный глас?
Мы шли к иным, совсем несхожим целям,
совсем иное убивало нас.
И нам в конце концов, какое дело
до звёзд, до багровеющей луны?
Покуда страны рушатся и гибнут,
мы, как мечта, в себя обращены.
Закон, порядок – есть ли в самом деле?
И лист, и камень – в чьей найдём руке?
Они сокрыты просто в нашей жизни
и в языке...)
IX
Вот брат идет, боярышникоокий,
в руках – птенцы: изловлены живьём.
Вот чёрный дрозд летит, шныряя рядом,
и стадо к дому гонит с ним вдвоём.
Он вьёт гнездо когда и где захочет,
ему ничто в пути не тяжело,
без разрешенья заночует в стойле
и скакуна присмотрит под седло.
Он клюв опустит в розовое масло,
в его глазах порозовеет свет.
Он запоёт, послушный счастью жизни,
Взметнувши в ночь пушистый силуэт.
“Так спой же, птица, спой о днях далёких!”
“Немного обожди – и я спою”.
“Запой, запой, сотки ковёр из песен,
И улетим на нём в страну твою.
Используй миг, когда рокочут пчелы,
Мир ангельский теперь открыт для глаз”.
“Спою, спою! Но время на исходе.
Засни! Уже настал вечерний час”.
В долблёных тыквах свечки замерцали,
слуга с кнутом выходит – и тогда
внезапно, злобно настигает гибель
уже запеть готового дрозда.
Трепещущую плоть проколют вилы,
и будут крылья срезаны косой,
у спящего меж тем – до пробужденья
зальётся сердце розовой росой.
Х
В стране стрекоз, в стране озёр глубоких,
где годы исчерпались и ушли,
он призовёт явиться дух рассвета
и лишь потом отыдет от земли.
Он выкупает в травах взор прощальный,
затем, готовясь к позднему пути,
захочет он – и сможет невозбранно
гармонику и сердце унести.
Сбродилось в бочках яблочное сусло,
и ласточки летят на юг, спеша.
Осенний тост – за караваны птичьи,
за то, что далью пленена душа.
Закрыв часовню, мельницу и кузню,
минуя кукурузные поля,
он прочь идёт, початки обивая –
уже почти в разлуке с ним земля.
Клянутся братья и клянутся сестры,
что с ним союз навеки сохранят,
венок с волос репейный каждый снимет,
уставя в землю пристыжённый взгляд.
Вот птичьи гнёзда опадают с веток,
огонь в листве уже своё берёт,
и ангел-бортник безнадёжно поздно
разламывает в синем улье сот.
О ангельская тишь осенних нитей,
покоя беспредельного наплыв –
где, скованный невидимою цепью,
стоишь, у входа в лабиринт застыв.
пер. Евгений Витковский.см.
дальшеIngeborg Bachmann
The Collected Poems
Invocation of the Great Bear
Of a Land, a River and LakesI
Left behind by one who wished to learn to dread
in Leaving the land of his birth, a river and lakes,
it's footprints that I count, a breath's own cloud,
which later, as God wills, the wind will take.
Count up, and stop — finding they're much the same.
Each journey has its twin, as well as each destiny.
For, in fact, he learned that beside the grazing lambs
the wolves already stand, eyes fixed and starry.
In waves he felt his destiny was written
before it pulled him out into sorrow's lake;
as the wave sprang up, his cradle was aswim,
his star looked on through veils at the baby awake.
transl. by Peter Filkins